Морозов П. Феофан Прокопович как писатель. — 1880

ѲЕОФАНЪ ПРОКОПОВИЧЪ
КАКЪ ПИСАТЕЛЬ.
ОЧЕРКЪ ИЗЪ ИСТОРІИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ВЪ ЭПОХУ ПРЕОБРАЗОВАНІЯ.
ПЕТРА МОРОЗОВА.
С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
ТИПОГРАФІЯ В. С. БАЛАШЕВА.
Екатерининскій каналъ, между Вознесенскимь и Маріинским мостами, домъ № 90—1.
1880.

I.
Состояніе русскаго просвѣщенія въ XVI и XVII вѣкѣ.—Предшественники ре-
формы—кіевскіе ученые—и ихъ значеніе въ исторіи умственнаго развитія на-
шего общества.—Борьба элемента византійско-славянскаго съ латино-польскимъ
и причины успѣха малороссійскихъ ученыхъ въ Москвѣ.
„Паризія—городъ обширный и многолюдный въ Галліи, которая
нынѣ зовется Франза— держава великая и преславная, богатая без-
численными благами, изъ которыхъ первое и высшее—ученіе богослов-
ское и философское, даромъ преподаваемое всѣмъ желающимъ. Тамъ
найдешь всякое художество, не только священное богословіе и фило-
софію, но и всякія внѣшнія ученія, въ совершенное достиженіе свое
руководящія рачителей своихъ, которыхъ тамъ безчисленное множе-
ство.... Туда отовсюду стекаются, изъ западныхъ и сѣверныхъ странъ
собираются въ великомъ городѣ Паризіи всѣ желающіе научиться
словеснымъ художествамъ, и не только дѣти простыхъ людей, но и
дѣти самихъ царей, королей, и боярскаго, и княжескаго сана—всѣ
стремятся туда, проводятъ довольно времени, упражняясь въ уче-
ніяхъ, возвращаются въ свои страны просвѣщенными, преиспол-
ненными всякой премудрости и разума и являются украшеніемъ
своего отечества.... Туда надобно стремиться, тамъ заимствовать свѣтъ
просвѣщенія и нашимъ боярамъ, и ихъ сыновьямъ!"
Въ такихъ восторженныхъ выраженіяхъ указывалъ русскому об-
ществу на необходимость знакомства съ европейскимъ просвѣщеніемъ
ученый инокъ, Максимъ Грекъ, въ первой половинѣ XVI столѣтія,—
въ такое время, когда даже самое понятіе о томъ, что такое наука,
что такое философія, было совершенно чуждо умамъ богобоязненныхъ
Русскихъ людей...
Почти въ то же время Стоглавый соборъ (1551 г.) въ своихъ по-
становленіяхъ яркими красками изображалъ дѣйствительное положеніе
русскаго образованія, настоятельно требуя, чтобы лица, желающія
получить священство, умѣли грамотѣ, и сознаваясь, что даже и
это скромное требованіе въ большинствѣ случаевъ едва ли дости-
жимо. „Мы" — говорили ставленники — „учимся у своихъ отцовъ

или у своихъ мастеровъ, a индѣ намъ учитися негдѣ; сколько отцы
наши и мастеры умѣютъ, потому насъ и учатъ". „А отцы ихъ и масте-
ры", прибавляетъ соборное уложеніе,—„сами потому же мало умѣютъ,
да и учиться имъ негдѣ. А преже сего училища бывали въ Россійс-
комъ царствіи, на Москвѣ и въ Великомъ Новѣградѣ и по инымъ
градомъ многіе грамотѣ, писати и пѣти и чести учили", а теперь
такихъ училищъ нѣтъ1). Желая поднять уровень образованія хотя
бы на столько, чтобъ удовлетворить самымъ насущнымъ въ то время
потребностямъ церковнаго благочинія, соборъ предъявляетъ требова-
нія самыя умѣренныя: вся учебная программа ограничивается умѣньемъ
„чести, пѣти и писати"2), но и это требованіе выполняется плохо:
ученики, по замѣчанію царя, „грамотѣ учатся небрегомо" и по "Кни-
гамъ крайне неисправнымъ3). Эти замѣчанія Стоглава относятся къ
людямъ, которые по самому положенію своему въ обществѣ обязаны
была заботиться о просвѣщеніи и образованіи: здѣсь говорится о ду-
ховенствѣ, которое въ древнее время на Руси было единственнымъ
„учительнымъ" сословіемъ; а для того, чтобъ учить другихъ, оно, ко-
нечно, прежде всего само обязано было учиться. Наше старинное
обученіе находилось въ самомъ тѣсномъ отношеніи къ религіи и было
ея результатомъ; „вѣнцомъ словеснаго ученія и полнаго курса пер-
воначальной науки" была Псалтырь; азбука у тогдашнихъ книжныхъ
людей называлась лѣствицею къ изученію Часослова, Псалтыри и бо-
жественныхъ догматовъ, а грамматика назначалась для того, чтобы
знать, „какъ писать и читать каждую пословицу во святыхъ книгахъ" 4).
Вся литература стремилась удовлетворять почти исключительно по-
требностямъ религіознымъ, церковнымъ. При такомъ отношеніи къ
книжному ученію было вполнѣ естественно, что у насъ, какъ и на
Западѣ въ началѣ среднихъ вѣковъ, сложился взглядъ на грамот-
1) Стоглавъ, гл. 25.
2) Стоглавъ, гл. 26.
3) Стогл., гл. 5, вопр. 6. Ср. тамъ же, вопр. 5: «Божественныя книги писцы
пишутъ съ неисправленныхъ переводовъ, a написавъ, не исправливаютъ-же, и
недописи; и точки непрямыя; и по тѣмъ книгамъ чтутъ и поютъ и учатся и пи-
шутъ съ нихъ».
4) Опис. Рум. Муз., 1. Впрочемъ, грамматика была доступна въ то время
очень немногимъ: въ нѣкоторыхъ изъ своихъ статей Максимъ Грекъ говоритъ
о ней, какъ о наукѣ, неслыханной его читателями и уразумѣваемой только съ
величайшимъ трудомъ.

ностъ и вообще на книжное дѣло, впервые введенное у насъ духо-
венствомъ, какъ на занятіе, которое подобаетъ вѣдать однимъ только
церковникамъ; для остального общества, и даже для высшаго класса —
для князей и бояръ—грамота считалась дѣломъ вовсе необязательмымъ
„не наше дѣло книги читать, а чернеческое", говорили они въ XII
вѣкѣ 1), и даже четыреста-пятьсотъ лѣтъ спустя немногіе изъ нихъ
умѣли читать и писать, да и то плохо 2). Если же въ числѣ ихъ и
бывали люди книжные, любившіе заниматься чтеніемъ и списываніемъ
благочестивыхъ сочиненій, то о такихъ людяхъ лѣтописи всегда упо-
минаютъ съ особенною внимательностью, какъ о чемъ-то необычномъ
выходящемъ изъ ряду вонъ 3). Вся громадная литература наша, до
самаго XVIII столѣтія, обязана своимъ происхожденіемъ почтя все-
цѣло одному учительному сословію—духовенству; писатели свѣтскіе
по направленію своему нисколько не отличались отъ духовныхъ; „по
крайней мѣрѣ", замѣчаетъ г. Пыпинъ 4),— „извѣстныя намъ сочиненія
бояръ и дьяковъ позднѣйшаго времени таковы, что, не зная ихъ со-
чинителей, мы не колеблясь признали бы ихъ духовными лицами".
Единственными центрами и разсадниками просвѣщенія были мона-
стыри—и этимъ объясняется, съ одной стороны, значительное ум-
ственное превосходство монастырскихъ книжныхъ людей надъ осталь-
нымъ обществомъ, и съ другой стороны, исключительное направленіе
умственнаго развитія и литературной дѣятельности въ до-петровской
Руси. Въ этомъ отношеніи бѣлое духовенство, ближе стоявшее къ
народу, довольно рѣзко отличается отъ чернаго, высшаго, и въ то
время, когда монахи ведутъ богословскую полемику и пишутъ объе-
мистая сочиненія, обнаруживающія значительную начитанность, въ то
время, когда ученый монахъ—правда, иностранецъ, а не Русскій—на-
ходитъ возможнымъ приглашать Русскихъ людей въ „Паризію", гро-
мадная масса этихъ людей „обрѣтается во тьмѣ невѣдѣнія", а непо-
средственные, ближайшіе наставники и пастыри этой массы „по Апо-
столу ступить не умѣютъ, по Псалтыри едва бредутъ, къ слову при-
1) Рукописи г. Уварова, т. II, вып. 1, стр. 71.
2) См., напримѣръ, Собр. госуд. грамотъ и договоровъ, I, №№ 184, 192, 194
и др.; Соловьевъ, Ист. Россіи, VII, 242.
3) Напр. Лавр. лѣт. подъ 6545, 6726 гг.; отецъ Влад. Мономаха, в. кн.
Всеволодъ, «изумѣяше пять языкъ»; Оп. Рум. Муз., 231; Оп. Син. библ., II, 623,
Татищевъ, IV, 70; Шевыревъ III, 35; Прав. Собес. 1856, VI, 157, 177, 179;
1862, II, 135, 140, 151.
4) Оч. ист. пов., 16—17.

стать не могутъ, и немного поучившись азбукѣ, просятся прочь, не
хотятъ учить ея" 1); знающіе же грамотѣ „больше въ болгарскія
басни, або паче въ бабскія бредни упражняются, прочитаютъ и по-
хвалаютъ ихъ, нежели въ великихъ учителей разумѣхъ наслаж-
даются" 2).
„Болгарскія басни и бабскія бредни" своимъ распространеніемъ
среди читающаго люда были обязаны, конечно, тому исключительно-
одностороннему направленію, которое было дано умственному развитію
Русскаго народа подъ вліяніемъ образованности византійской. Визан-
тийская литература въ ту эпоху, когда началось вліяніе ея на вашу,
совершенно утратила даже и воспоминанія о древнемъ эллинскомъ
міросозерцаніи, и подъ вліяніемъ политическаго и общественнаго
одряхлѣнія, замкнулась въ тѣсномъ кругѣ идей и интересовъ цер-
ковно-религіозныхъ. Лучшіе представители общества, отчаявшись въ
возможности дѣйствовать въ мірѣ нравственно-растлѣнномъ, отрека-
лись отъ этого міра, какъ отъ грѣховнаго, погибшаго, преданнаго
діаволу, бѣжали отъ него въ пустыню, въ монастырь, и тамъ-все-
цѣло посвящали себя на служеніе тому аскетическому идеалу, кото-
рый, по ихъ мнѣнію, былъ единственнымъ средствомъ для духовно-
нравственнаго возрожденія и „спасенія" общества. Результатомъ чрез-
мѣрнаго преобладанія аскетическихъ идей было развитіе крайняго
религіознаго эгоизма, то-есть, совершенное искаженіе первоначальной
христіанской идеи любви къ ближнему: человѣкъ сузился до такой
степени, что единственную цѣль жизни видѣлъ только въ спасеніи
своей собственной души путемъ самоистязанія, насилованія своей при-
роды, отворачивался отъ міра и предавалъ его проклятію, какъ
юдоль, исполненную бѣсовской прелести. Такимъ образомъ, идеалъ
христіанской добродѣтели ставился внѣ гражданскаго общества, внѣ
всякихъ человѣческихъ отношеній...
Проповѣдь аскетизма съ одной стороны и полемику съ ересями
въ области метафизическаго богословія съ другой—вотъ единственныя
задачи, рѣшеніемъ которыхъ занималась византійская литература того
времени. Господство религіозныхъ идей достигло своего апогея въ
концѣ ІХ вѣка; умственная дѣятельность сосредоточилась въ монасты-
1) Грамота Новгородскаго архіепископа Геннадія митрополиту Симону, въ
Актахъ Ист., I, № 104.
2) Оп. Рум. Муз., № CXCIII, стр. 242. Ср. Доп. къ Акт. Ист., I, № 151,
IV. № 99.

ряхъ; все свѣтское — наука, искусство, поэзія - подверглось опалѣ,
какъ языческое 1). Традиціонная вѣра, по самой сущности своей
неизмѣнная, неподвижная, исключаетъ возможность дальнѣйшаго раз-
витія и неизбѣжно вноситъ застой во всѣ области умственной жизни,
подчиненныя ея вліянію. Такъ было и въ Византіи въ то время,
когда Россія подчинилась ея духовному авторитету. Духовная власть,
опираясь на содѣйствіе власти гражданской, выступила какъ храни-
тельница и судія знанія, утверждая, что все знаніе уже находится
въ Свящ. Писаніи и церковныхъ преданіяхъ, что здѣсь людямъ
данъ не только непреложный критерій истины, но и все, что свыше
суждено намъ знать. Такимъ образомъ, весь объемъ подобающаго
людямъ знанія былъ опредѣленъ разъ на всегда, что, разумѣется,
исключало возможность существованія свѣтской, самостоятельной науки
и заключало пытливую мысль въ безвыходный заколдованный кругъ.
Вслѣдствіе такой замкнутости, развитіе научной критики сдѣлалось
невозможнымъ; наоборотъ, развилось безусловное подчиненіе автори-
тету, безусловное довѣріе къ книгѣ; мысль, не находя свободнаго
выхода изъ тѣсной рамки теологическихъ идей, естественно, должна
была устремиться на подробную разработку этихъ идей; вслѣдствіе
этого, въ сферахъ высшихъ, знакомыхъ съ метафизическою философіей,
развилась выработанная до тончайшихъ транцендентальныхъ опре-
дѣленій богословская догматика (чему способствовала и продолжав-
шаяся нѣсколько вѣковъ сряду борьба съ неправославными мнѣніями);
въ массѣ же народа, мало образованной и потому не имѣвшей инте-
реса къ отвлеченнымъ опредѣленіямъ, особенное развитіе получила
литература религіозно-повѣствовательная—легенды, апокрифы и т. п.
безсвязные отрывки средневѣковыхъ, псевдо-научныхъ свѣдѣній, „бол-
гарскія басни и бабскія бредни", въ которыхъ пытливый умъ народ-
ный искалъ и находилъ отвѣты на свои запросы и сомнѣнія. Нако-
нецъ, общество, утомленное продолжительными религіозными спорами,
стало все болѣе и болѣе терять интересъ къ церковнымъ вопросамъ
и впадать въ религіозный индифферентизмъ; при отсутствіи же выс-
шихъ умственныхъ интересовъ внѣ сферы религіозной, цѣлью жизни
поставлено было наслажденіе; пороки, подъ именемъ удовольствій,
стали быстро входить въ моду, и аскетическая проповѣдь оказывалась
1) Такъ, напримѣръ, патріарху Іоанну Грамматику вмѣнили въ преступленіе
его занятія естественными науками и механикой, какъ несовмѣстныя съ достоин-
ствомъ духовнаго лица (Finlay, Hist. of the Greek and Byz. Empires, 1, 194).

противъ нихъ безсильною. При такомъ состояніи общества, суевѣріе
и ханжество, конечно, развивались въ немъ легче, чѣмъ живое от-
ношеніе къ религіи и искреннее религіозное чувство. Поклоняться ико-
намъ, почитать реликвіи, соблюдать внѣшніе обряды было, разумѣется,
легче и проще, чѣмъ руководиться въ жизни принципами нравствен-
ности и правилами религіи; вслѣдствіе того явилось и развилось пред-
почтеніе формы содержанію, обряда—истинному духу религіи. По-
слѣдняя стала все болѣе и болѣе пріобрѣтать характеръ традиціон-
ной формы, обращаться въ мертвую букву, въ суевѣріе или въ орудіе
для достиженія совсѣмъ не религіозныхъ цѣлей 1).
Въ эту пору византійскіе идеалы стали прививаться къ нашему
молодому народу, жившему въ то время, можно сказать, въ перво-
бытномъ состояніи, въ состояніи tabulae rasae. По видимому, при та-
кимъ, условіяхъ Византія легко могла бы сообщить нашему народу
христіанское просвѣщеніе, тѣмъ болѣе, что орудіемъ этого просвѣ-
щенія являлся языкъ не чужой и непонятный народу, какъ было на
Западѣ, а родственный и близкій къ русскому, что давало право ожи-
дать, что религіозно-нравственныя идеи распространятся быстро и
проникнутъ въ народъ глубоко. На дѣлѣ, однако, оказалось иное,
потому что живой силы нравственнаго вліянія Византія въ это время
уже не имѣла. Съ XI вѣка и чуть не до настоящаго дня въ нашей
духовной литературѣ непрерывнымъ рядомъ идутъ нападки на „двое-
вѣріе" нашего народа, на непониманіе имъ истиннаго духа христіан-
ской религіи и морали. Отвлеченная доктрина христіанства была не
по силамъ массѣ народа, умственно-неразвитаго и не подготовленнаго
къ ея принятію; представителемъ этой доктрины явилось греческое
духовенство, которое (въ большинствѣ случаевъ) видѣло въ новооб-
ращенной странѣ только новую епархію Константинопольскаго па-
тріархата, служившую для него новымъ источникомъ доходовъ, и объ
умственномъ развитіи народа, о разъясненій ему и объ укрѣпленіи
въ немъ христіанскихъ идей заботилось мало. Греческіе митрополиты,
пріѣзжавшіе управлять дѣлами Русской церкви, писали для неграмот-
ной массы такія проповѣди и поученія, которыя могли читаться
развѣ только въ Византіи, передъ слушателями образованными и
имѣвшими интересъ къ труднымъ и отвлеченнымъ богословскимъ
вопросамъ, или же занимались нимало не интересною и ненужною для
русскаго общества того времени полемикою противъ латинства (Леон-
1) Ср. Finlay, Greece under the Romans (1857), pp. 517—518.

тій, Георгій, Іоаннъ II); русскіе духовные писатели старались подра-
жать примѣру своихъ учителей-Грековъ (Кириллъ Туровскій); лите-
ратура переводная (преимущественно творенія отцовъ церкви) требо-
вала отъ читателей довольно значительной степени умственнаго раз-
витія, а потому въ массѣ распространялась очень туго; такимъ обра-
зомъ, эта масса (за немногими исключеніями) оставалась безъ живаго
слова, безъ разъясненія самыхъ элементарныхъ положеній новой ре-
лигіи. Естественно, что при такихъ условіяхъ новая религія осталась
по существу своему, непонятою и для массы обратилась въ мертвый
обрядъ, въ принудительную внѣшнюю форму, подъ которою продол-
жали жить старыя языческій традиціи, болѣе близкія сердцу народа
и болѣе доступныя его уму.
Говоря такимъ образомъ, мы, однако, не думаемъ совершенно
отрицать существованія въ Русскомъ народѣ того времени идеаль-
наго, внутренняго религіознаго чувства; это чувство, конечно, суще-
ствовало; но проявленіе его во многихъ случаяхъ было безсознательно
и во всѣхъ случаяхъ крайне односторонне, что слѣдуетъ приписать
также вліянію идей византійскихъ. Выше мы указывали на разбитіе
въ Византіи, вслѣдствіе нравственнаго разложенія общества, край-
няго аскетизма; въ Византіи этотъ аскетизмъ былъ понятенъ, какъ
крайняя форма реакціи противъ нравственной испорченности обще-
ства, но примѣненіе этихъ идей къ обществу русскому не оправды-
валось положеніемъ нашего народа и надолго задержало правильное
развитіе русской жизни. Въ результатѣ оказалось, что носителями
идеальнаго религіознаго чувства были только монастырскіе подвиж-
ники, отрекавшіеся отъ міра и отрицавшіе міръ; между тѣмъ, въ
массѣ народа аскетическій идеалъ обнаруживалъ только отрицатель-
ное дѣйствіе, способствуя развитію мистически-суевѣрнаго страха пе-
редъ всѣмъ, что выходило изъ ряда обыкновенныхъ явленій. Міръ
русской мысли, міръ русскаго чувства былъ, по выраженію Забѣлина,
всесторонне закрѣпощенъ этому строгому оберегателю жизни (аске-
тизму), лишенъ воли, прирожденной всякому живому существу, ли-
шенъ всѣхъ живыхъ движеній развитія и совершенствованія. Греки
всѣми силами старались поддерживать насъ въ этомъ положеній и
называли насъ за это „христіаннѣйшимъ" народомъ1). Старыя языче-
скія представленія, смѣшиваясь съ новыми, христианскими, перера-
1) Εθνος χριοτιανικωτατον. См. Rambaud, L'Empire Grec au X siècle (1870),
p. 386.

ботывалисъ народнымъ пониманіемъ въ особую, своеобразную форму,
и ори узкомъ объемѣ школьнаго обученія, при общемъ недостаткѣ
научнаго знанія, содѣйствовали развитію той особенной культуры,
которая такъ рѣзко отличаетъ нашъ древній бытъ отъ западно-евро-
пейскаго. Отношеніе массы народа къ христіанской религіи было со-
вершенно внѣшнее, формальное; припоминая оригинальное сравненіе
Карлейля, можно назвать это отношеніе „богослуженіемъ коловрат-
ной тыквы" *)• Понятно, при такомъ взглядѣ на религіозные вопросы
исключительное пристрастіе нашихъ предковъ къ обрядовой сторонѣ
дѣла; понятно, почему все, что имѣло отношеніе къ церковному
обряду, стояло у нихъ на первомъ планѣ, возбуждало наибольшій
интересъ. Это исключительное пристрастіе къ внѣшности, къ цер-
ковному, a затѣмъ и къ общественному формализму, замѣчается уже
очень рано и проходитъ, постепенно усиливаясь, чрезъ всю исторію
умственнаго развитія до-петровской эпохи. „Недоумѣнные" вопросы
Кирика (XII в.), вопросы Сарайскаго епископа Ѳеогноста Цареградскому
собору владыкъ (XIII в.) и т. п. всецѣло относятся къ церковнымъ обря-
дамъ; споры псковскихъ „философовъ" о томъ, какъ слѣдуетъ пѣть:
„Господи помилуй", или „О, Господи, помилуй", споры о сугубой и тре-
губой аллилуіи, о хожденіи по-солонь, о крестномъ знаменій и пр.
(XV и XVI в.) имѣли характеръ также чисто обрядовый; постановле-
ніе Стоглаваго собора имѣли въ виду преимущественно эту же сто-
рону дѣла; въ рукописныхъ сборникахъ XVI и XVII вѣка находимъ
массу мелкимъ статей обрядоваго содержанія 2); въ „Домостроѣ"
читаемъ самыя подробныя, мелочныя наставленія о томъ, какъ со-
хранять иконы, какъ цѣловать ихъ, какъ вкушать просфору и т. п.
и рядомъ съ строгими заповѣдями касательно обрядовъ видимъ дикую
мораль, вовсе не христіанскую, a византійско-татарскую. Церковныя
молитвы, плохо переведенныя съ греческаго, понимались народомъ
плохо; церковныя поученія, также переводныя или составленныя по
образцамъ византійскаго витійства, понимались еще меньше; народъ
привыкалъ относиться ко всему, что читалось въ церкви, не умомъ?
a чувствомъ какъ къ заговору своего стараго волхва, котораго омъ
1) Калмыки пишутъ свои молитвы на лоскуткахъ бумаги и кладутъ ихъ
въ тыквы, подвѣшиваемыя на деревьяхъ; постоянное колебаніе тыквы должно,
по ихъ понятіямъ, доказывать ихъ вѣчное поклоненіе божеству. Подобнымъ же
образомъ въ Тибетѣ устраиваютъ молитвенный мельницы.
2) См. напримѣръ, Щапова, Расколъ старообрядства, 447—448.

точно также не понималъ, но таинственной силѣ котораго безусловно
вѣрилъ. И какъ въ заговорѣ важенъ былъ не смыслъ его, a самыя
слова, ихъ порядокъ и сочетаніе, отъ которыхъ зависѣла его сила,
такъ и въ плохо понимаемой молитвѣ стали обращать вниманіе всего
болѣе на букву, на порядокъ и сочетаніе словъ 1). Такимъ образомъ
и развился тотъ удивительный буквализмъ, та казуистика обрядности,
которая съ такою рѣшительною силою высказалась въ расколѣ, и
притомъ не только со стороны защитниковъ „древняго благочестія",
но и со стороны представителей оффиціальной церкви. Въ этомъ от-
ношеніи какъ тѣ, такъ и другіе, стояли на одной и той же почвѣ:
и тѣ, и другіе отстаивали букву, обрядъ, а не идею, не духъ ученія,
которое оставалось непонятнымъ, какъ для тѣхъ, такъ и для другихъ,
и извращалось обоими.
Духовенство, въ огромномъ большинствѣ вполнѣ раздѣлявшее эти
взгляды, все болѣе и болѣе утрачивало образованность, становилось
все болѣе и болѣе невѣжественнымъ, грубымъ и своекорыстнымъ; въ
XVII в., по свидѣтельству самихъ представителей духовной іерархіи, въ
священство ставились „сельскіе невѣжды, иже иніи ниже скоты пасти
умѣютъ, кольми паче людей". „Умножися", говорили отцы собора 1667
года,—„бѣглыхъ изъ рабства и изъ крестьянства, ставятся въ попы и дья-
коны не священства ради, но холопы не хотя въ рабахъ, а крестьяне въ
крестьянствѣ быти" 2). Даже и въ монастыряхъ—этихъ, по выраженію Ки-
рѣевскаго,—„святыхъ зародышахъ не сбывшихся университетовъ",- въ
половинѣ XVII в. „добрые старцы перевелись", какъ писалъ Новгородскій
1) «Воистину, чадца моя, страшно есть, еже едину. черту изложеніемъ измѣ-
няти и призрѣти божественное писаніе», говорилъ Ростовскій митрополитъ Іова
въ своемъ окружномъ посланіи 1652 г. (А. И. IV, № 62, стр, 174). «Въ сим-
волѣ Вѣры, государь», писалъ Авраамій царю Алексѣю Михайловичу, «букву
азъ выняли, и глаголютъ: рождения, не сотворена»; a подобаетъ глаголати:
«рождения, а не сотворения». И тѣмъ изъятіемъ ископася ровъ прелести». Этотъ
крайній застой умственной и религіозной жизни нашихъ предковъ выразился въ
славянскихъ букваряхъ любопытною Фразой: «Аще кто измѣнитъ се на оно, и
оно на се, тотъ вноситъ ереси, хулы и развращеніе». При назначеніи Русскихъ
митрополитовъ, византійскіе патріархи строго обязывали ихъ твердо сохранять
правила, принятыя внзантійскою церковью, и не допускать въ своей области никакихъ
нововведеній (А. И., I, № 254); а митрополиты, въ свою очередь, обязывали къ
тому же вновь поставляемыхъ епископовъ (А. И., I, №№ 18, 64; А. А. Э.,
№№ 370, 375). То же повторялось и впослѣдствіи, въ грамотахъ восточныхъ па-
тріарховъ Московскимъ. См., напримѣръ, Собр. Гос. Гр , IV, № 27, стр. 89.
2) Доп. къ Акт. Ист., V, 473, 490.

митрополитъ Соловецкому игумену, характерно добавляя: „а которые и
есть, и тѣ бражничаютъ, a грамотѣ не умѣютъ" 1). Многія духовныя
лица не могли понимать даже простыхъ учительныхъ книгъ, так» что,
напримѣръ, нравоучительныя бесѣды Златоуста на Евангелія, на посла-
нія апостола Павла казались „неразумительными слушающимъ и читаю-
щемъ", писанными какъ бы иностраннымъ языкомъ 2); а по свидѣтель-
ству старца Арсенія Глухого,—„въ книгахъ церковныхъ точію черни-
ламъ вѣрили и письменамъ единымъ внимали, а смысла, писаннаго ни-
сколько не разумѣли, не знали ни православія, ни кривославія, но
божественныя писанія точію по чернилу проходили, разума-же въ
нихъ не нудились понять" 3). При такомъ положенія дѣла пропо-
вѣдь, разумѣется, уже не могла существовать. Правда, русская цер-
ковная проповѣдь и съ самаго начала, съ XI вѣка, не имѣла непо-
средственнаго, глубокаго вліянія на народъ, потому-что была совер-
шенно лишена самостоятельности. Какъ по содержанію, такъ и по
формѣ, древне-русское проповѣдничество представляетъ совершенный
сколокъ съ нравственно-аскетическихъ проповѣдей византійскихъ, не
имѣетъ и живаго отношенія къ народной жизни. Проповѣдники
въ продолженіе шести вѣковъ возстаютъ противъ двоевѣрія, суевѣрія,
„еллинскаго волхвованія", „омраченнаго піанства", „многовертимаго
писанія", безчинныхъ зрѣлищъ, корыстолюбія, лживости, жестокости
и другихъ пороковъ, но рѣдко и нерѣшительно высказываются про-
тивъ всеобщаго беззаконія и насилія (можетъ быть, потому, что и
сами проповѣдники, стоявшіе не выше своего вѣка, не особенно воз-
мущались подобными явленіями). Анализа обличаемыхъ пороковъ, по-
пытокъ уяснить себѣ, въ чемъ кроется корень общественнаго не-
строенія, и направить удары въ самый этотъ корень, такихъ попы-
токъ въ древне-русскомъ проповѣдничествѣ не было; проповѣдникъ
относился къ предмету обличенія, въ большинствѣ случаевъ, съ точки
зрѣнія книжника, для котораго обличаемые пороки и нестроенія су-
ществовали болѣе въ отвлеченномъ, чѣмъ въ конкретномъ видѣ. Въ
громадной массѣ дошедшихъ до насъ поученій XI — XVI вв. чрезвы-
чайно трудно отдѣлить собственно-русское отъ переводнаго и пере-
дѣланнаго съ греческихъ образцовъ; но и то, что признается за не-
сомненно русское, часто оказывается составленнымъ по извѣстному
1) Щаповъ, Раск. старооб., 18.
2) Оп. Рум. Муз., стр. 632.
3) Щаповъ, Раск. старообр., 36—37.

правилу Даніила Заточника: .„Азъ быхъ, яко пчела, падая по раз-
личнымъ цвѣтамъ и совокупляя яко медвенный сотъ; тако и азъ, по
многимъ книгамъ собирая сладость словесную и разумъ, и совоку-
пилъ, яко мѣхъ воды морскія, а не отъ своего разума, a отъ Божія
промысла". При такомъ отношеніи къ предмету и при недостаткѣ
въ древней Руси просвѣтительнаго начала, проповѣдь была не въ
силахъ поднять умственный и нравственный уровень народной массы.
И дѣйствительно, все то, противъ чего возставали наши проповѣд-
ники въ продолженіе шестисотъ лѣтъ, продолжало существовать не-
рушимо въ своемъ прежнемъ видѣ, и можетъ быть, еще болѣе уси-
ливалось. Для примѣра достаточно сравнить соборное правило ми-
трополита Кирилла II (1274 г.) съ постановленіями Стоглава (1551 г.),
собора 1667 г. и указами Петра Великаго. Изслѣдователи религіоз-
наго быта древней Россіи обращаютъ вниманіе на тотъ фактъ, что
въ первые вѣка христіанства въ Россіи оно, судя по письменнымъ
памятникамъ, представляется болѣе чистымъ, нежели въ XVI и XVII,
и говорятъ, что въ ату эпоху снова появляется множество суевѣрій
и „какъ будто вновь4 воскресаетъ умирающее язычество" 0- Это
пытались объяснять печальными послѣдствіями татарскаго ига, упад-
комъ просвѣщенія, постоянными: войнами; гг. Костомаровъ а) и Каве-
линъ 3) обращали вниманіе на противоположность въ этомъ отноше-
ніи сѣверо-восточной полосы Россіи и юго-западной; г. Иконникоиъ 4)
видитъ причину этого явленія въ расширеніи русской ,Колонизаціи
на сѣверѣ и востокѣ и въ непосредственномъ вліяніи языческихъ
Финскихъ племенъ. Намъ кажется, что прежде всего можно усомниться
въ положительности заявляемаго факта усиленія язычества: въ па-
мятникахъ эпохи до-татарской мы находимъ, въ сущности, тѣ же
самыя указанія на остатки языческой старины, какъ и въ памятни-
кахъ XVI—XVII вѣковъ; разница между тѣми и другими скорѣе ко-
личественная, нежели качественная; затѣмъ, если и можно допустить,
w къ XVI вѣку язычество какъ бы усилилось, т въ этомъ фактѣ
едва ли можно видѣть что-нибудь исключительное требующее слож-
ныхъ объясненій: „усиленіе" было естественнымъ результатомъ мно-
1) О борьбѣ христіанства съ �